29 ноября 2025 года, в канун Недели 25-й по Пятидесятнице, епископ Переславский и Угличский Феоктист совершил всенощное бдение во Владимирском кафедральном соборе.
По окончании богослужения владыка обратился к верующим:
— Дорогие друзья, поздравляю вас с наступающим воскресным днём!
В Евангелии от Луки есть известная каждому христианину притча — о мытаре и фарисее. Эта причта совсем небольшая, и в ней грешный мытарь противопоставляется праведному фарисею, в конечном же итоге оказывается, что нарушивший множество заповедей мытарь ближе к Богу, чем всё исполнивший фарисей. Причина же столь парадоксального итога в гордости фарисея — он в своём обращении к Богу противопоставлял себя другим людям, в частности, стоящему рядом мытарю, и благодарил Бога за то, что он — фарисей — «не таков, как прочие люди» (Лк. 18, 11).
Удивительно, но крайне похожие слова мы можем найти и в Псалтыри, так, в 5-м псалме, который церковный Устав предписывает прочитывать во время воскресного всенощного бдения, царь Давид произносит нечто предельно близкое по смыслу к тому, что сказал фарисей в притче Христовой, но Давид делает несколько иные акценты, а потому его молитву Бог принимает без всяких оговорок.
Слова Давида в русском переводе звучат так: «Господи! рано услышь голос мой, — рано предстану пред Тобою, и буду ожидать, ибо Ты Бог, не любящий беззакония; у Тебя не водворится злой; нечестивые не пребудут пред очами Твоими: Ты ненавидишь всех, делающих беззаконие. Ты погубишь говорящих ложь; кровожадного и коварного гнушается Господь. А я, по множеству милости Твоей, войду в дом Твой, поклонюсь святому храму Твоему в страхе Твоём» (Пс. 5, 4–8).
В начале только что прозвучавшего псалма царь Давид призвал Бога услышать не только его слова, но и его помышления, ведь он — Давид — предстаёт пред Богом на рассвете, он молится, и он ожидает ответной реакции Бога.
Ну а дальше Давид внезапно вспоминает о грешниках, ведь Бог не терпит беззакония, злой человек не может приблизиться к Богу, лживого Бог погубит, ну а кровожадных и лукавых Бог и вовсе гнушается. Сказав о грешниках, Давид снова вспоминает о себе, и его слова очень напоминают противопоставление себя упомянутым чуть ранее грешникам: «А я, по множеству милости Твоей, войду в дом Твой, поклонюсь святому храму Твоему в страхе Твоём» (Пс. 5:8).
Однако если мы вдумаемся, то поймём, что в норме человек не может не замечать окружающий его мир, не может на него не реагировать, и в случае со словами Давида его упоминание грешников — это вовсе не превозношение и не противопоставление, это выражение глубокой скорби о тех людях, которые не в состоянии постигнуть радость богообщения, которым по какой-то неведомой для Давида причине приятнее не благоухание нравственной чистоты и преданности Богу, а смрад собственных страстей. Этих людей не страшит отторжение от Бога, они избрали жизнь, подобную жизни скота, и слова Давида — это слова плача об этих людях.
Если бы он не замечал нечестивцев, то он был бы, пожалуй, похож на тех наших современников, которые полагают, будто бы нечестия и вовсе не существует, что оно — вариант нормы, а потому собственное возмущение стоит подавлять и никоим образом не выказывать. Царь Давид мыслил иначе, и грех он называл грехом, он не боялся обвинения в неполиткорректности, в узости мышления и консервативных взглядах. Давид боялся лишь Бога, и этому он учит нас.